Коротая одинокие вечера, она начала «культурно» попивать дорогое шампанское.
«Зачем мне теперь заря-а-а-а?» – вопрошал из-за кружевных занавесок квартиры на третьем этаже зычный голос Филиппа Киркорова. Старушки на лавочке у подъезда переглядывались и осуждающе качали головами.
– Нинка вчера своего Мишаню в рейс проводила. С вечера горюет, – пояснила подругам всезнающая Вера Семеновна.
– Уж так горюет, что ни звонками, ни стуком в дверь ее не проймешь. Дочка ейная с утра приходила, потопталась на пороге, да и ушла ни с чем, – отрапортовала домком Татьяна Ивановна.
Соседки взволнованно заговорили все разом.
– Бедное дите! Мало того, что мать ее своим родителям подкинула, так еще и зовет девчонку чуть ли не в глаза «ошибкой юности».
Дверь подъезда распахнулась, заставив старушек разом примолкнуть. Нина, цокая каблуками, прошествовала мимо соседок, одарив их царственным кивком и оставив за собой густой шлейф приторно-сладких духов.
– А расфуфырилась-то, будто во дворец собралась, а не в бакалею! – возмущению Татьяны Ивановны не было предела.
Впрочем, к Нинкиным парадным выходам соседи уже давно привыкли и не удивлялись, когда в магазин за хлебом и в банк за оплатой коммуналки она гордо шествовала в шелках, жемчугах и на шпильках.
Первое время, сразу после свадьбы и переезда, Нина пыталась подружиться с соседками, даже приглашала их в Мишанину просторную «трешку», чтобы похвастаться сияющим паркетом и сверкающим хрусталем в серванте. Скоро ей, впрочем, надоело, что соседки не столько восторгаются ее вкусом и достатком, сколько недоумевают, отчего молодая, обеспеченная женщина, не заберет к себе дочку от первого брака. Мишаня – добрейшей души мужик – уж наверняка не стал бы возражать. Да и совместным детишкам был бы рад.
– Не хватало еще мне превратиться в домашнюю клушу в засаленном халате! – возмущалась Нина в ответ на намеки приятельниц. – Это у вас на уме одни лишь дети, котлеты и борщи. А у меня в квартире ни пылинки, дома я ношу шелковый пеньюар и никогда не забываю сделать макияж и укладку. Я люблю, когда все культурно.
«Культурно» было ее любимым словом. Мишаню, простоватого, хотя и очень обеспеченного шофера-дальнобойщика, она «окультуривала» без устали. По возвращении из рейсов его всегда ждали принарядившаяся супруга, накрахмаленные салфетки и отполированные столовые приборы, вкуснейшие блюда и запотевшая рюмочка. Мишаня в ответ не скупился на знаки внимания: дарил Нине букеты алых роз, осыпал золотыми побрякушками и каждый год водил на концерт ее любимого Киркорова. «Единственная моя-а-а…» – подпевал поп-королю Мишаня, а Нина умилялась и смахивала слезу.
О Саше, дочке от неудачного первого брака, оставленной на попечении у своих родителей, Нина старалась не думать. В конце концов, она ее не совсем уж бросила: деньгами девочку и своих родителей Нина обеспечивала, благо Мишаня был щедр. И в гости Сашу приглашала, когда муж был в рейсах. Правда, эти редкие визиты приносили им обеим не так уж много радости. Нина дивилась, как ее дочка могла уродиться такой «серой мышью» – робкой, стеснительной, блеклой. А Саша до ужаса робела в присутствии роскошной, громогласной, ослепляющей своим великолепием матери.
Мишаня не раз и не два предлагал жене, чтобы Саша переехала к ним. Он любил детей, и был бы рад своим. Но шли годы, а Нина неизменно отвечала на его предложения завести малыша ледяным молчанием. Она хорошо помнила, каково ей было, когда первый муж свалил в закат, оставив ее с малышкой на руках и копеечными алиментами. Как пришлось не спать ночами и работать без выходных, чтобы выжить. Не встреть она Мишаню, кто знает, что бы с ней стало? Ну уж нет, не станет она рисковать своим нынешним благополучием.
Мишаня, при всем своем природном добродушии, стал тяготиться семейной жизнью. Его рейсы становились все длиннее, а побывки дома – все короче. Он все так же дарил Нине розы и щедро отсчитывал пачки банкнот, но теперь норовил улизнуть из дома при первой возможности – то на рыбалку, то за город с друзьями.
Нина страдала от одиночества. Ей было уже под сорок, фигура начала расплываться, а характер окончательно испортился. Коротая одинокие вечера, она начала «культурно» попивать дорогое шампанское под аккомпанемент любимой музыки. «Единственная моя-а-а…» – утешал голос Киркорова.
Соседки, видя такое дело, прониклись к Нине сочувствием.
– Ниночка, может, тебе на работу пойти? В коллективе веселее будет, – заикнулась было домком Татьяна Ивановна, ухватив за локоть Нину, шествовавшую в магазин за шампанским.
– Еще чего не хватало! Мишаня любит, чтобы в доме все блестело, а на пороге его встречала отдохнувшая и свежая жена, а не замотанная работой клуша, – возмутилась Нина.
Впрочем, было непохоже, чтобы Мишаню так уж манило все вышеперечисленное – дома он теперь появлялся не чаще, чем раз в два-три месяца.
Никто так и не вспомнил потом, откуда в их доме взялась та злополучная банка соленых грибов. Может, Мишаня приволок из очередной поездки приобретенные на обочине трассы домашние консервы, а может, Нинка, затуманив мозги шампанским, купила грибы у какой-нибудь бабушки и засолила их сама. Только однажды Татьяна Ивановна распахнула дверь на чей-то настойчивый стук, и обнаружила на пороге полуобморочную Нину. Скорая приехала на удивление быстро, но все равно не успела.
Вызванный из рейса Мишаня закатил жене роскошные похороны с белоснежным гробом и миллионом алых роз.
– Ниночка, единственная моя! – горько причитал безутешный вдовец.
– Все-ж таки любил он ее, бедняжку, – растрогались соседки, видя такую скорбь.
Каково же было их изумление, когда ровно через месяц после похорон Мишаня подрулил к подъезду на новом джипе и выгрузил из него кучу коробок, а также молодую женщину и двух малышей.
– Галочка, – представил Мишаня соседкам свою спутницу. – А это Павлик и Даша, наши детки.
Галочка, хрупкая, с длинной косой, простенько одетая («Вылитая «серая мышь», — непременно сказала бы про нее Нинка), пряча глаза, закивала разинувшим рты соседкам и поспешила скрыться в подъезде. Повод смущаться у нее имелся. Оказалось, Мишаня в своих рейсах даром времени не терял. В какой-то маленькой станице он обзавелся второй «супругой», да еще и успел стать отцом двоих детей.
– Вот тебе и «единственная моя»! – прокомментировала потрясенная до глубины души Татьяна Ивановна.
Темами для сплетен бабульки отныне были обеспечены надолго. Нинку соседки теперь жалели. Раньше-то они думали, что она отказалась от родной дочери и от шанса завести еще детей, но взамен хотя бы заполучила любящего мужа и сытую богатую «культурную» жизнь. А оказалось, что она получила лишь видимость любви, пару золотых побрякушек и смерть в полном одиночестве.
Л.В. ЧЕРНЯВСКАЯ, г. Краснодар.