Воспоминаниями о времени страшных лишений в годы Великой Отечественной войны делятся читатели «Моей Околицы».
Детство и юность я провела в Забайкалье. Мы не видели войны, не слышали бомбёжек, не встречали немцев. Но голод был страшный, особенно весной, когда картошку уже посадили, а корова ещё не отелилась. От голода многие люди умирали.
Это было в 1943 году, мне было 10 лет. В июле нас, учеников, отправили полоть пшеницу. Поле казалось бескрайним. Мы пололи траву, а если попадалась кислица, делили между собой и ели. Дошли до края поля, немного отдохнули, потом пошли обратно, теперь уже в сторону домов. На этот раз работа шла быстрее — хотелось скорее домой.
Прихожу в избу — никого. Бабушка куда-то ушла, а мама на работе. В доме чистота: стол выскоблен, самовар блестит, посуда — алюминиевые кружки, тарелки, деревянные ложки — на своих местах. Но хоть шаром покати — ни крошки.
Заглянула в печь, отодвинула заслонку — там только чугунок с водой. Заплакала. Пошла в огород, но и там ничего съедобного. Ботва у репы, турнепса, брюквы только начинает расти, а картошку трогать нельзя. Всё-таки в конце огорода вырвала куст. Добычей стали несколько маленьких, с горошину, картофелин. Обтёрла и съела. Стало только хуже, голод усилился. Заплакала и пошла обратно.
Возле изгороди увидела лебеду. Вырвала всю, сколько смогла удержать в детской ручонке. Принесла домой, свернула в калачик, сняла чугунок с колышка, налила воду и поставила вариться. Когда закипело, поварилось — вылила в чашку, помыла чугунок, а костёр залила. Я съела всю лебеду и выпила «бульон». Помыла чашку…
Вскоре меня стало клонить в сон. Глаза закрывались сами. Забралась на кровать, укрылась какой-то тряпицей и уснула.
Мама вернулась с работы, пошла в огород и увидела куст. Я пыталась его посадить обратно, но он завял.
Зайдя в дом, мама с порога начала ругаться:
— Кто вырвал куст картошки?! Осенью бы ведро выкопали!
— Не знаю, меня дома не было, — ответила бабушка. — Наверное, Зинка…
— Где она?! — со злостью спросила мама.
— Вон. Я пришла — спала, и все еще спит.
Мама подбежала ко мне и сдёрнула тряпку. Потом бабушка рассказывала, что мама вскрикнула от ужаса: у меня вместо головы был шар, опухший, как глобус. Ни носа, ни глаз не было видно.
В этот момент зашла двоюродная сестра. Мама крикнула ей:
— Давай скорее, в больницу!
Больница на другой стороне посёлка. Они подхватили меня под руки. Я не помню, как они меня довели или донесли.
Когда мы пришли, на порог выбежала медсестра и в ужасе воскликнула:
— Ой, кого вы нам привели?!
Врач тоже испугалась.
— Что девочка ела?
— Ничего! — ответила мама. — У нас не было еды… (Она же не знала про лебеду.)
Врач сказала, что постарается меня спасти. Дальше ничего не помню, но наутро один глаз приоткрылся.
— Зинка, тебе надо молиться на врача, — сказала какая-то женщина. — Всю ночь с тобой возилась…
В больнице дали суп с резким запахом гнилой картошки. Я зажимала нос пальцами и быстро глотала — есть-то хотелось.
Опухоль немного спала. На третий день, ранним утром, я проснулась, вышла из палаты — никого. Вышла на улицу — тоже никого. И я убежала.
Мама уже ушла на работу. Бабушка только спросила:
— Сбежала?
— Да.
За мной пришли, чтобы вернуть обратно, но я сказала:
— Не пойду, мне уже лучше.
Такое было мое военное детство.
З.Е. Сапожникова, п. Семигорский Краснодарского края.